ИНТЕРВЬЮ

Интервью с Игорем Лебедкиным. Часть 2
Начало читайте на первой странице >>>

О профессии.

- По профессии я пианист. А то, что мне хочется заниматься композицией, это скорее хобби. Что касается профессии, то я чуть было не сменил ее - уже будучи взрослым человеком, поступил на факультет музыкальной режиссуры. И даже проучился там пару лет, но факультет оказался не очень интересным и я его бросил. Поэтому режиссер потихоньку "умирает" внутри меня.

- В последних классах музыкальной школы Вы тоже чуть не бросили музыку ради другого увлечения?

- Да, я увлекался автомобильным спортом и получил приглашение в Тольятти - работать сначала подмастерьем, а потом бороться за команду уже как пилот. Мне тогда казалось, что я уже взрослый, могу изменить свою судьбу. Чем это закончилось можно судить по моей нынешней профессии. Не пустили меня туда родители.

- Не жалеете?

- Нет. Хотя, может быть, иногда. Когда сажусь за руль машины... Внутри меня живет как бы два человека: один - тот, который занимается музыкой и любит ее, а второй - это тот, кто потрясающе водит, потрясающе чувствует автомобиль. Когда я за рулем, я становлюсь кентавром - единым организмом с машиной.

- А какую музыку Вы слушаете, когда ведете автомобиль?

- Ту же, что и дома. По настроению. Например, когда я слушаю Штефана Микуса, его музыка уводит за собой настолько глубоко и далеко, что это своего рода - медитация. И, конечно же, сидя за рулем машины я не поставлю такую музыку. Ставлю что-нибудь более легкое. Когда едешь быстро, очень хорошо слушается ритмическая музыка. Хип-хоп даже иногда слушаю и трип-хоп люблю слушать, фанк... Потрясающе фанк слушается за рулем!

О творчестве.

- Игорь, расскажите, пожалуйста, о Вашем творчестве? С чего началось?

- Исполняя музыку разных композиторов: Моцарта, Баха, Шопена, мне всегда было интересно: могу ли я так "мыслить", могу ли я написать что-нибудь в таком стиле?
Один из моих любимых композиторов - Бах. Я всегда поражался тому, насколько выкристаллизован у него жанр фуги. Я считаю, что фуга - вершина жанра. Это вселенная, это математика, соедненная с поэзией. Это пласт, стоящий отдельно от многих жанров музыки. Это сжатый по времени и пространству жанр, который внутри имеет свой мир. Мир в миру. Маленькая вселенная, находящаяся внутри большой вселенной под названием "Музыка".
И я импровизировал, писал что-то. В консерватории даже, ребята учащиеся на младших курсах, зная, что я пишу, просили у меня фуги, чтоб "сдавать" предмет "полифония". Жаль, некоторые из этих произведений не вернулись ко мне. Я просил их отдать потом мои ноты, но не всегда отдавали. Понятно, что эти листики давно потерялись, но все равно очень жаль, потому что мне интересно бывает копаться в своих старых мыслях и осознавать насколько я был интересен либо же примитивен в те моменты. По своим рукописям я могу определить какой период в жизни у меня тогда был. Глядя на свои старые ноты, я точно вспоминаю день, в каком классе я это писал, где, что было за окном и какое было настроение. Для меня момент творчества всегда был связан с душевным состоянием. Мне очень не нравится, когда нужно написать "заказуху" в сжатые сроки, а настроения нет. Начинаешь мучаться. Не бросаешься сразу к инструменту в поисках темы и звучания, а начинаешь ходить по улицам, начинаешь что-то читать, о чем-то вспоминать, чтобы найти внутри то состояние, которое, как ты чувствуешь, должно было бы помочь в написании той характерной музыки, какую тебе заказали.

- Вы рассказывали о тяжелом периоде в вашей жизни - о службе в армии. Она не была связана с музыкой. А в тот период Вас тянуло к инструменту? Хотелось играть или что-нибудь писать?

- Конечно тянуло. Но только уже в последние полгода службы уже появилась возможность не спать ночью, а перебегать в зал, где был инструмент и играть. А писать - нет, не писал. Разве что, когда я попал в больницу с отравлением угарным газом (работал тогда кочегаром), с очень высокой температурой, приснился мне сон: звучит божественная музыка, невероятно красивая, а я стою у пульта, дирижирую большим составом камерного оркестра и знаю, что это звучит моя музыка. И где-то в подсознании промелькнула мысль: "Это конец. Это смерть." И я подумал: "Неужели она такая красивая, такая классная, такая творческая?!"

- Значит "самое главное" произведение в жизни еще не написано?

- Это так пафосно. Я не профессиональный композитор. А "самое главное произведение в жизни" может написать только профессионал, если он сам так называет что-то выходящее из-под его пера.
То, что пишу я - озвучивание моих состояний, которые я люблю. Это можно назвать еще одним хобби, кроме автомобилей - коллекционирую состояния. Я благодарен многим людям и ситуациям, и даже армии благодарен за то, что я приобрел некий спектр состояний, который в повседневной жизни испытать просто невозможно. И помня эти состояния, я считаю себя очень богатым человеком. Во всяком случае, в творчестве мне это очень помогает. А насколько "жизненны" мои произведения и сколько им отведено лет - не мне решать. И меня это абсолютно не интересует. Мне интересно могу ли я музыкальной мыслью, музыкальной гармонией передать то, что творится у меня внутри. И оценить насколько это точно происходит, могу только я один.

- А бывает так, что по Вашим внутренним ощущениям Вы что-то недосказали, не выразили, а человек, который слушает это произведение - получает удовольствие?

- Если получает удовольствие - очень хорошо. Но он же не знает что я хотел туда вложить.

- Т.е. для Вас важно вложить в произведение полное свое состояние, а не доставить удовольствие публике?

- Конечно! Для меня интерес творчества именно в этом. Я не знаю, как работают другие, как они сочиняют, как у них идет этот процесс, но меня интересует и увлекает создание музыки именно работой моего состояния и выходом его наружу.

- А как происходит этот процесс творчества?

- Я не могу писать на компьютере. Что-то серьезное у меня происходит только за роялем. Либо просто в голове возникает и тогда я, опять же, бегу к роялю.

- Когда мы говорили о педагогической деятельности, Вы сказали, что не хотели писать методички. Почему?

- Глупо писать о творчестве. Трудно найти более глупое занятие, чем писать о том как надо играть. Все люди разные - руки разные, тела разные. Все по-разному сидят, по-разному чувствуют. Как можно в книге обращаться к тысяче или к двум тысячам читающих тебя пианистов, каждый из которых обладает своим набором средств, помогающих или мешающих ему играть? Преподаватель же, если он профессионал, сразу видит проблемы ученика. Ему легко работать, потому что он видит как ученик работает мышцами, где он зажат, слышит его звукоизвлечение, знает о чем он думает, что он чувствует. Преподаватель не "вкладывает" себя в ученика, а вытягивает его талант. Он помогает поставить руку, заставляет что-то чувствовать. Но как это можно описать в методичке?

О концертной деятельности.

- Как пианист Вы сейчас выступаете?

- Я ушел со сцены. Сам себе сказал: "Я не играю больше." Последний мой концерт состоялся 4 февраля 2000 года, в Филармонии. Я играл концерт Шопена с детским оркестром. Дирижировал мой друг - Сережа Солонько.
Я знал, что это последний мой концерт и, выходя со сцены, когда меня поздравляли друзья, коллеги и преподаватели, сказал им об этом. Но мне не поверили: концерт был удачный и мне говорили о том, что молод я еще, что это только начало, это только "взлет". А я знал, что это не взлет, а последняя точка. Благо, это была очень хорошая точка.

- А возникает желание просто сесть за рояль и импровизировать?

- Я уже три года не занимаюсь. Не занимаюсь - это значит не провожу за инструментом по три-четыре часа в день. Руки "холодные", не гибкие, не чувствительные. Нельзя импровизировать с такими руками. Это было бы нечестно по отношению к собственной импровизации. И на вечеринках никогда не играю. Я очень честно всегда относился к своей профессии.

- Мне кажется, что это скорее предвзятое отношение, ведь зачастую требования публики не настолько высоки.

- Поверьте мне, как только музыкант начинает работать на то, чтоб доставить удовольствие публике, через какие-то полгода-год он теряет себя. В какой-то момент, когда ему кажется, что он достиг всего, когда он начинает играть "на публику", он перестает быть напрямую связан с Богом музыки.

- А отчего так происходит?

- Я думаю, это соединение таких вещей, как коммерция и шоу. Нельзя получать за выступление большие гонорары, при этом не играя "на публику". Очень немногие из великих музыкантов сейчас остаются собой, не смотря на большие гонорары. Ведь не музыкант выходит на сцену, чтоб играть публике, а публика приходит его послушать. Если исполнитель приезжает поиграть для публики и заработать много денег, он перестает быть настоящим. Вряд ли филармонии строились по такому же принципу, как церкви - на определенных местах, но люди, выходящие на сцену, сами создавали "канал", который соединял их с чем-то возвышенным. Не возможно сказать об этом словами.

- А не возникает ностальгии, желания выйти на сцену?

- Возникает. Но это уже опасно. Каждый раз, когда у меня возникает такого рода состояние, я его гоню прочь. Я закончил концертную деятельность и рад, что закончил ее "на высоте", очень удачным концертом.

Ютта Куссуль
8 августа 2004 г
кафе "Зоряне", Киев